Театральной сцене он предпочёл театр военных действий. Родился в семье дирижёра и актрисы. Мечтал поступить в ГИТИС, а попал в МГИМО. И стал одним из самых известных международных журналистов страны. Генрих Боровик отмечает сегодня юбилей — ему 80. В его багаже — почти все горячие точки мира. В 80-м даже попал в опалу за критику войны в Афганистане. О своём взгляде на современную журналистику и её взаимоотношения с властью, о переосмыслении истории, ненаписанных книгах и мысленных диалогах с сыном он рассказал в интервью Ксении Турковой.

— Генрих Авиэзерович, вы, наверное, следите за тем, что сейчас происходит в Интернете — громкие разоблачения со стороны сотрудников милиции, со стороны простых блогеров. И возникает вопрос, а почему это всё исходит не от журналистов, где журналисты?

— Вы знаете, журналисты делают, и делают очень много. И это чрезвычайно сложно и достаточно опасно. То есть даже не достаточно, а чрезвычайно опасно. Потому что… Ну, Вы знаете сами, что происходит. Потому что наши правоохранительные органы, в общем, работают недостаточно активно. И тут, конечно, люди уже начинают думать. Боже мой, а давайте мы сами будем. Это и есть, между прочим, гражданское общество.

Кстати, особенно трудно журналистам в регионах, потому что там скрыться некуда. Человек получает там за свою какую-нибудь расследовательскую статью 300 рублей, 500 рублей, ну тысячу рублей. А врагов он приобретает, влиятельных врагов, довольно много. И эти враги могут и убить, и все что угодно сделать. И оклеветать. Так что это девиз нашей премии, премии Фонда имени Артема Боровика: Честь, Мужество, Мастерство. Это именно такие люди, даже святые люди. Потому что не бросают своего дела.

— Читала в одном из ваших интервью, Вы рассказывали, как во время войн буквально до изнеможения ждали каждого номера газеты, следили, читали, и тогда Вам казалось, что вот оно — настоящее дело. Журналистика Вам и сейчас кажется таким же важным ремеслом?

— Ну конечно, важным. Очень важным. Другое дело, что у неё много врагов, которые хотели бы из неё сделать ручную журналистику.

Я не понимаю, например, журналистов, которые выступают всегда против власти. Это неверная позиция. Журналисты должны, если добро, то о добре тоже писать. Вы знаете, я боюсь, что вызову улыбку у вас и ещё у многих телевизионных зрителей, если скажу, что я иногда, уставая от всех убийств, от всего другого подобного на телевидении, мечтаю посмотреть во время программы новостей то, что когда-то называлось «Вести с полей». Я хочу простого человека, тракториста, который пашет, который расскажет, сколько он хлеб собрал в этом году. В общем, простых людей. А я вижу всё время… Ну, я не против наших руководителей, но у меня такое ощущение, что многовато бывает и одного руководителя, и другого руководителя. Желаю им всего самого доброго. Но, просто кто-то должен понимать, что это не очень верно.

Я уже не говорю, о количестве убийств. И, вообще, этот лозунг, не лозунг, а формула КСР, это кровь, секс и развлекуха, которым, в общем, живёт телевидение, — это тяжкое, тяжкое дело. Это приводит к падению нравственности. К страшному падению нравственности. Отсутствие идеи для жизни, кроме денег.

— Как Вам кажется, наши власти сейчас заинтересованы в расследованиях, вообще в расследовательской журналистике?

— Ну, судя по тому, что ни одно расследование из крупных убийств журналистов оно как-то не закончено… Я могу сомневаться в этом. Но, когда мы говорим власти, наверное, это слишком широко звучит.

— Вы уже заговорили про Артёма, Вы сейчас как-то мысленно общаетесь с ним?

— Конечно. Я каждое утро с ним здороваюсь. Его портрет, зажигаю лампадку. Конечно, здороваюсь. Потом я смотрю, например, я листаю книги, которые он читал. И кое-где его подчеркивания. И это знаете, такой диалог получается. Потому что я понимаю, почему он подчеркнул или, что он имел в виду. И пытаюсь разгадать ход его мыслей. И большей частью я, конечно, с ним согласен абсолютно.

— Мы сейчас живём в период бурного, я бы даже сказала, мучительного переосмысления истории, создаются комиссии по противодействию фальсификации и т.д. Как вам кажется, есть у нас страницы истории, которые нужно подвергнуть ревизии?

— Ну, я просто думаю, что уже не осталось страниц, которые бы не ревизовали и одновременно не фальсифицировали, потому что очень много фальсификаций идет, очень много. Потому что ну уж совсем зачеркивают прошлое, а его нельзя зачеркивать, потому что жили миллионы людей, далеко не все жили ужасно, далеко не все жили плохо — и я не имею в виду только там денежное обеспечение. Я имею в виду, статус человека, гордость человека, уважение к человеку. Можно смеяться над идиотскими потугами, показать марксизм как невероятное счастье, которое наступит завтра или послезавтра… Но понимаете, мы живём уже 20 лет, так сказать, вне коммунизма, которого мы так и не достигли, но мы, кроме нефти, которую мы продаём, сосём из недр и продаём, кроме этого, вроде мы и ничего не производим. Это тяжелый случай, тяжелый случай. Поэтому у нас иногда электростанции загораются или там затапливаются.

— Но, с другой стороны, сейчас происходит идеализация советского прошлого и образа Сталина…

— Я, не верю, что сейчас весь народ хочет идеализировать Сталина, нет. Но, определенные круги пытаются на этой фамилии играть. Хотя сейчас все издеваются над фразой, что он был хорошим менеджером... Ну и правильно издеваются, потому что, какой он был эффективный менеджер? Если бы у него убрали из руки пистолет, которым он мог свою эффективность поддерживать, то, конечно, никакой эффективности не было.

— В какое время, Вы бы мечтали ненадолго вернуться?

— Я вам сразу скажу, в то время, когда жил Артём. Вот и всё, мне больше ничего не надо. Пусть это было очень трудное время, но он был жив. И это было великое счастье.

— Какой вопрос на юбилейном интервью Вы бы задали самому себе, если представить такую ситуацию?

— Это такой ловкий вопрос. Ну, вы знаете, я сам себе задаю иногда вопросы, почему я не сделал того-то. Почему я не сделал то-то. Почему вот я сейчас не пишу. Это вообще безобразие, потому, что у меня несколько томов написанных книг, они написаны когда-то — или когда очерки я публиковал, или когда дневник вёл. А я их до сих пор не могу… Я бы вот этот жёсткий вопрос себе задал.

— И как бы Вы на него ответили?

— Ну вот- вот освобожусь и начну, и сяду писать.

— Я вам желаю, чтобы Ваши планы осуществились.

— Спасибо большое, спасибо.